Алексей Лукьянов (sikaraska) wrote,
Алексей Лукьянов
sikaraska

Categories:

Зомби

Оказалось, что рассказом "Беспокойство" мои отношения с ожившими покойниками не закончились. стал вытанцовываться некий цикл из коротких рассказов.

Беспокойство

Все зеркала в доме были завешены.
Проще, конечно, было просто вынести их на свалку, или разбить и ссыпать стекло в мусорное ведро, но Петрову казалось, что так делать нельзя. Это значило бы, что он смирился, а смиряться не хотелось.
По квартире гулял ветер, с улицы доносились какие-то заунывные скрипы и стуки, время от времени под окнами проходил патруль, и тогда к привычным звукам мёртвого города примешивался злобный и тоскливый собачий скулёж. Собак в городе не любили, но не потому, что боялись. Собаки были как зеркала, разрушали иллюзию нормальности, которую в городе так старались поддерживать днём.
Петров осторожно выглянул из окна. Патруль только что свернул на соседнюю улицу. Лучи мощных фонарей, рвавшие тьму квартала, обшаривали теперь стены других домов, а Петров с удивлением разглядывал розовые, быстро исчезающие на холодном асфальте пятна.
Это были следы.

Здесь, в центре города, старательней всего поддерживали прежний уклад: работали магазины, детские сады, школы. Хотя «работали» - это неподходящее слово. Здесь создавалась видимость активности: в школах дети переходили из класса в класс, учителя стояли у доски и махали указками; в детских садах малышня хваталась за игрушки и тупо вертела их в руках, воспитатели присматривали, чтобы никто не повредил себя или кого-нибудь другого, нянечки елозили по грязному полу сухими тряпками. Интересней всего было в магазинах: покупатели подходили к прилавку, продавец бросал на прилавок какую-нибудь дрянь, покупатель брал «покупку», выходил на улицу, топал во двор магазина, сваливал дрянь в кучу, кучу разгребали грузчики и тащили дрянь обратно к прилавку. Так продолжалось в течение всего светового дня, потом все расходились по домам, и вот тут уже притворяться не имело никакого смысла – все стояли по углам и пялились в окна ночь напролёт, пока улицы контролировали «красные».
Единственные, пожалуй, кто имел какую-то практическую пользу в этом сонном царстве, были врачи. Их осталось немного, медикаментов ещё меньше (и с каждым днём их запасы катастрофически уменьшались). Многие пациенты, отчаявшись получить квалифицированную помощь, пытались обходиться подручными средствами, но отсутствие специальных знаний приводило к печальным результатам: они заносили в организм сапрофагов, и дня через два всё для них заканчивалось. Всюду висели рукописные плакаты, призывающие не заниматься самолечением, а идти в поликлинику, и весьма красноречивые рисунки говорили о том, что бывает, если не продезинфицировать повреждённые ткани, но ежедневно на мукомольный завод отвозили два-три бестолково дёргающихся скелета.
У Петрова была своя клиентура. Фактически – все те, кто были его пациентами ещё при жизни, пока сам Петров работал участковым терапевтом. Сначала, когда эпидемия только-только была локализована, он хотел, как многие из его коллег, отправиться на обследование, чтобы понять этиологию заболевания, но в последний момент передумал, решил остаться в карантинной зоне и разобраться изнутри, в себе самом. И помочь остальным.
Болезнь носила красивое название – синдром Ромеро. Но, по сути, синдром был не болезнью, а её результатом – все больные имели неутешительный диагноз – мёртв. Поначалу это сильно нервировало живых, то и дело вспыхивали бунты и побоища, больных десятками и даже сотнями сжигали, заливали в бетон, взрывали, и много ещё чего придумывали. Но потом в Европарламенте, а затем и в ООН вдруг начали говорить о правах мёртвых, что варварское истребление мертвецов – это расизм, ксенофобия и суеверия. Синдром Ромеро поразил самых разных людей, а потом разом исчез. Просто некоторые люди оказались мёртвыми. У живых родителей оказались мёртвые дети, у других – наоборот, и трагедия, так или иначе, задела почти всё население Земли. Начались активные исследования синдрома, и оказалось, что болезнь незаразна, хотя возбудитель так и не был найден. Перед учёными появилось много интересных проблем: как функционирует зрение у больных, каков их метаболизм, как долго в таком состоянии организм может просуществовать…
Последнее весьма волновало больных. Их на всякий случай свезли в отдельные резервации, в места с суровым климатом, чтобы как-то замедлить процессы разложения. Тут же все вспомнили о трудах Мельникова-Разведёнкова, Воробьёва и Збарского, Выводцева, кто-то стал искать собственные способы бальзамирования.
Всё это было чрезвычайно интересно, и Петров сам активно занимался бальзамированием, но почему-то никто, кроме него, не замечал очевидного – мёртвые быстро утрачивали интерес ко всему. Днём они ещё как-то воспринимали окружающее, как-то реагировали друг на друга и механически повторяли какие-то, усвоенные ещё при жизни, манипуляции, но очень быстро забывали, зачем это нужно.
В своих пациентах Петров, и другие его коллеги пытались как-то поддержать интерес к дальнейшему существованию, проводили всевозможные тесты, но чем дальше, тем больше население резервации скатывалось к слабоумию. Жена и дочь Петрова, несмотря на его усилия, вообще сидели дома на диване и таращились в молчащий телевизор.
«Красные», как называли живых людей пока ещё разумные мертвецы, никак не реагировали на отчёты Петрова о социальной и личностной деградации пациентов. Наверное, их стоило понять: они побороли в себе брезгливость, но всё же стоило хоть раз дать ситуации разрешиться самой по себе. Сгниют живые трупы, сожрут их падальщики, и всё опять будет как прежде. Потому что, несмотря на политкорректность и прочее, ксенофобия неистребима.
Изменения начались на утро после странных зрительных галлюцинаций. Жена, как рассвело, попросила заняться её внешним видом. У Петрова имелся запас ритуальной косметики, заодно он сделал жене несколько инъекций, и в солнцезащитных очках она даже стала походить на живую. Дочка тоже ни свет, ни заря вышла из своего угла и отправилась на улицу.
На улице Петров и сам ощутил некоторое возбуждение. Чем-то это напоминало симптомы эпилепсии: будто мимо тебя проносится огромный невидимый железнодорожный состав, или сама планета пролетает мимо тебя, зависшего в безмолвии космоса. Мертвецы крутили головами, разглядывали окружающий их хаос и запустение, но будто не замечали всего этого.
Но не замечали они и друг друга. Охватившее всех беспокойство, так быстро передавшееся и Петрову, похоже, было новым симптомом болезни Ромеро. Весь день прошёл в странном возбуждённом ожидании ночи, все шатались по городу совершенно без цели, и в поликлинике никого, кроме Петрова и его коллег, в этот день не было.
К ночи возбуждение отчего-то спало. То ли все перенервничали за день, то ли симптом был кратковременным, но когда начало темнеть, все как-то сникли и попрятались в своих домах с выбитыми стёклами. Петров вернулся домой перед самым комендантским часом, навещая забальзамированных на дому пациентов, и дома неожиданно вырубился, чего с ним не бывало с тех самых пор, как он был живым. И очнулся он только через два часа, когда на улице что-то багрово светилось. Свечение медленно проплыло под окнами, а потом стало постепенно гаснуть. Неслышно ступая, Петров подошёл к окну, и увидел на улице рубиновые контуры людей и собак. Размытые от движения, бледно-рубиновые абрисы, стремительно розовея и исчезая в прохладном воздухе ночи, тянулись вдоль улицы, а затем исчезали за углом, похожие на снимок с длинной выдержкой.
И тут на улице показались люди. Вернее, это были мертвецы, но Петров их, как и себя, по привычке называл людьми. Они тихо, даже как-то робко, следовали по розовому следу «красных». Их не было слышно, в темноте они были почти невидимы, но Петров чувствовал, что их очень много. Рядом встала жена. «Я голодна, - сказала она. - Очень голодна.»
Где-то невдалеке раздались окрики, лай, затем выстрелы, а после к небу взметнулся вопль, полный ужаса и страдания. Петров почувствовал, что тоже хочет есть.
Но ещё больше он хотел услышать этот вопль.
Очень много раз, пока не сгниёт до костей.

Хрень

Дверь они попросту выдавили. Здоровые, идиоты, если мертвяков можно назвать идиотами, тем более – здоровыми. Женька из пятьдесят третьей и Тонкий из пятьдесят шестой. Вовка оглянулся. Отступать некуда – позади только открытая дверь на балкон и тринадцать этажей. Несчастливое число.
Они с Вовкой в ДЮСШОР ходили, до того, как Хрень началась. Качки были, а Вовка – он по греко-римской. Женька с Тонким и после Хрени умудрялись в спортзал бегать и все эти свои широчайшие и трапециевидные мышцы сверх всякой меры надувать. Вот и добегались.
В ополчении в основном спортсмены и были, ну, и гопота всякая. Не старше восемнадцати. Они Хрень восприняли спокойно, даже с некоторым удовольствием. Оружия практически ни у кого не было, обходились монтировками, топорами, баграми пожарными. Главное – чтобы в большинстве быть. Эта тактика и против живых, и против мёртвых удачно работает. Только с мёртвыми легче – ты уже не бандюк какой-то, а типа герой. Те, которые из ДЮСШОР – они, в общем, старались отдельно от этих «нормальных пацанов» держаться, потому что всё там какое-то было на нервах, на понтах. Но если такой прибивался – не гнали, пацаны толк в мочилове знали. Правда, их по причине нервов первых и кусали.
Вовка с соседями, которые сейчас в квартиру к нему ввалились, тоже в ополчении раньше были. До того, как зараза в городской водопровод проникла. Там уже не до патрулирования кладбищ и дорог стало, любой может внезапно откинуться – и тогда уже не полуразложившуюся бяку валить надо, а прям близкого уже человека, к тому же весьма крепкого. Окоченение не наступило, двигается, зараза, легко, и норовит прыгнуть. По нему и не скажешь, что он трупак. Единственный признак – не моргает, и взгляд не фокусируется. Это очень плохо – не знаешь, что он отчебучит сейчас.
Все стали всех бояться, заперлись в квартирах и теперь о том, чтобы одолеть тварей, не шло даже речи. Самому бы выжить. И Светка ещё…
Светка!
Лишь бы визжать не начала, дура. Если, конечно, сама уже не того. Она сейчас на кухне, собиралась воду кипятить. Кто дверь забыл закрыть в квартиру, она или он? Наверное, она. Дура! Если удастся от этих уродов отмахаться – пистон вставить по самые гланды. Вовка ведь её отбил, буквально из зубов вырвал, должна понимать элементарные правила. Вот он – даже в комнату дверь на замок закрыл, хотя от этой еврофигни никакого толку. Всё, понеслась…
Первым в пролом ввалился Тонкий. Тонким он, конечно, никогда не был, здоровилла под центнер. И как назло – топор на кухне. Мертвяка ударом трубки от пылесоса не остановишь. То есть подгнившего ещё можно, если хорошенько пару раз уелдосить, чтобы он ориентацию потерял, потом… чего потом, этому и суток нету, вот, как мягко движется, ни окоченения, ни трупных пятен, только кровь на пасти да по всему пузу, кого-то уже выпотрошил, урод. Его только грузовиком можно…
И тут всё встало на свои места. Этих уродов он точно переиграет, потом вставит пистона Светке, если её не тронули, потом сядет на грузовик, который во дворе стоит – и ходу отсюда, куда глаза глядят. Вовка начал пятиться к балконной двери. Давай, Тонкий, подходи.
Чем удобны трупаки – они не защищаются. Они ломятся вперёд, и не важно, что перед ними толпа с топорами, ломами и углекислотными огнетушителями – подмораживать тех, кто побойчее… Тонкий, тебя подморозить нельзя, а вот остановить – легко. Ближе. Ближе. Жека, ты там тоже не отставай.
У самого балкона Вовка правой рукой ухватил пустую пластиковую кадку и резко надел Тонкому на голову – чтоб не тяпнул раньше времени. Пока Тонкий разочарованно рычал под белым пластиком, пытаясь снять туго севшую кадку, поднырнул ему под ноги, ухватил за лодыжки и резко встал. Ох, тренироваться надо. Не разворачиваясь, задом наперёд, , Вовка вывалился на балкон. Ноги Тонкого задёргались, трупак яростно рычал под кадкой, пытаясь вывернуться, но было уже поздно – Вовкина поясница больно ударилась о перила, можно отпускать.
Не проводив отчаянно визжащий труп взглядом, Вовка приготовился встречать Женьку. Но тот почему-то не торопился. Он застыл посреди комнаты и смотрел на Вовку испуганным взглядом.
- Вован, ты чего? Мы ж пошутить хотели, у тебя ж днюха сегодня…
Вашу мать… До Вовки только сейчас дошло, что оба «мертвяка» отчаянно сопели, пока ломали дверь, и это рычание Тонкого под кадкой… трупаки никогда не рычат и не сопят, он вообще не дышат… идиоты.
Он бросился на балкон. Тонкому повезло – он умудрился зацепиться за антенну на десятом этаже. Всё ещё в кадке, он вслепую подтянулся на ободранных руках, закинул ногу на перила, почти сорвался, но его ухватила чья-то рука. Потом появилась голова.
- Помоги… - начал было Вовка, и в этот момент мертвяк впился зубам в ногу Тонкого. Тот заорал, извернулся, ударил другой ногой мертвяку в рыло, и вырвался из мёртвой хватки. Потом раздался отчётливый хруст ломающихся костей.
Женька стоял рядом и смотрел, как внизу, к конвульсивно дрыгающемуся Тонкому подтягиваются мертвяки. Их тут было много, оказывается.
- Не трогайте его, твари, - крикнул Женька.
Это бесполезно, потому что мертвяки не воспринимают колебаний воздуха. Они только тепло видят.
- Вован, ну чего ты натво…
С Женькой оказалось проще. Удар хрустальной вазой, поднять ноги – и вот второй качок стремительно летит на помощь другу.
Светка. Это она их впустила, у него же день рождения сегодня.
Шутники.
Он ударил её топором в затылок. Нечего плодить нечисть, валить надо сразу. В ополчении имелось неписанное правило – если чувствуешь, что калямба скоро, постарайся сделать так, чтобы от башки ничего не осталось.
Так, теперь осталось себя обезопасить от съедения заживо, или от мёртвохождения, Хрень редьки не слаще. Капроновый шнур на шею, метров пятнадцать запасу, другой конец к батарее. Даст бог, умрёт от страха ещё в полёте. А нет – под собственной тяжестью шнур башку отчикает, тоже быстро и почти не страшно.
На улице послышались выстрелы, взрывы, рёв двигателей.
Вовка посмотрел на голые ноги Светки. Блин, ну чего она такая дура оказалась…
Потом снял с шеи петлю, выдернул из черепа Светки топор и пошёл к двери.

Приманка

«Мила, был очень рад получить Ваше письмо. Его доставили три дня назад, вместе с едой тёплыми вещами, поэтому когда Вам передадут мой ответ, я не знаю. Очень хочется, чтобы этот момент настал как можно скорее, хотя с точки зрения моего нынешнего способа существования, лучше бы он никогда не наступал.
Как-то смешно теперь объяснять, почему приманкой стал именно я. Так уж вышло, что у меня нормальная температура выше нормы – тридцать семь и пять, поэтому мертвецам лучше видно. Обычно я сижу в стационарной клетке в полутора сотнях метров от блокпоста, когда активность мертвецов усиливается. Я, конечно, не один такой уникальный. Если на запад смотреть – там ещё семь клеток видно, на восток – чуть меньше, потому что там естественная преграда есть – болото. Мертвецы там вязнут и пропадают в больших количествах. Многие в посёлке боятся, что когда-нибудь тонуть будет не в чем, но природа пока справляется.
Вся моя работа – сидеть в клетке, нюхать запах тлена, когда начинается очередное нашествие, и не дать себя укусить.
Алгоритм действия мертвецов предельно прост: найти и сожрать. Они не ходят толпами. Пока меня не назначили приманкой, я интересовался изучением феномена, там, оказывается, многое удалось выяснить. Например, мертвецы воспринимают только тепловое излучение. Упрощённо - это такие плотоядные тепловизоры. Вот они и тянутся к теплу. Летом, когда жара была, они вообще в замешательстве метались, на пожарах много их, бедняг, погорело. Пожары, кстати, много мертвяков на себя оттянули, нам, приманкам, полегче немного стало. Сидеть в клетке и по мере возможностей не попадаться в лапы случайным прохожим – тоже не фонтан.
Мертвецы не выбирают, они идут к ближайшему теплу. Вот мы, словно волшебные камни Гингемы из детской сказки, и притягиваем к себе мертвецов. Когда набирается десятка два, приезжает бригада и ликвидирует нежить. А клетка небольшая – три на три метра, торчишь по центру, чтобы цепкие лапки граждан, перешедших в иное гражданское состояние, не прервали твоё унизительное существование. Трупы не рычат, не воют, они похожи на крабов, которые скребутся друг об друга хитином и щёлкают клешнями, чтобы зацепить кусочек утопленника. Кого зацепят – тому и каюк.
Какое-то время я могу держать их на расстоянии. Для этого у меня куча старых газет в фанерном ящике, в котором я сплю. Скомкаешь, подожжёшь – и кидаешь в мертвецов. Только поаккуратнее надо, чтобы между прутьями попасть. Иначе не успеешь опомниться, как горит и ящик, и ты сам, сбивая пламя, мечешься по клетке. В такие моменты ты особенно уязвим. Поэтому я стараюсь огнём не баловаться, и швырять такие бумажные бомбы превентивно, когда «гости» ещё не доковыляли до моей железной лачуги. Очень странно смотреть, как полуразложившиеся, рваные и покусанные, кое-где сильно обглоданные мертвецы впиваются зубами в горящую бумагу. У кого-то вспыхивают волосы, на ком-то начинает тлеть или плавиться одежда, и тогда мертвецы затевают свару между собой. Какое-то время они молча рвут друг друга, потом, по мере остывания, теряют друг к другу интерес и начинают мотаться из стороны в сторону, пытаясь определить ближайший источник тепла. Какое-то время ополчение использовало для обороны зажигательную смесь типа коктейля Молотова, но после пары случаев, когда покойники едва не стали источником пожара в посёлке, эти эксперименты прекратились, и основной тактикой борьбы с нашествиями стали приманки.
Возможно, Вы удивитесь, если я скажу, что эти строки пишу в момент особо ожесточённой атаки покойников. Каркас трещит, того и гляди, лопнут швы на стыках. Иногда я всерьёз опасаюсь, что они вырвут если не толстенные прутья, то целиком всю клетку из бетонного постамента, и вытряхнут меня из моей тюрьмы, милей которой в такие моменты, кажется, не может быть ничего. Отчего-то с блокпоста не слышно ни выстрелов, ни криков. Из-за тел мне не видно, что происходит вокруг, поэтому я спрятался обратно в ящик, и стараюсь не приглядываться к «гостям», потому что на какое-то мгновение мне показалось, что среди них я увидел и Вас. У меня порой случаются такие «глюки» - то родителей вижу, то друзей, то тюремщиков своих…
Но почему до сих пор ни одного выстрела – их тут человек сорок, не меньше? Не смущайтесь, что я пишу «человек», одушевляя мёртвые, казалось бы, предметы. Знаете, в русском языке категория одушевлённости-неодушевлённости определяется вовсе не ответом на вопросы «кто» и «что». Я тут в какой-то книжке прочитал, что одушевлёнными считаются все слова, у которых совпадают формы родительного и винительного падежей. Вижу кого? – покойника; боюсь кого? – мертвецов.
Мила, только не бойтесь – кажется, начали стрелять, значит, письмо это уже сегодня отправится к Вам. Только, боюсь, больше я писать не смогу – «гости», кажется, умудрились вломиться в мою квартирку. Даже если их перестреляют до того, как тело моё будет обглодано до косточек, понадкусать они меня успеют. Я не знаю, что будет потом, там… о господи, да, они уже пытаются прогрызть мои ватники. Простите, что так и не увиделись лично, но, кто знает, может, я видел именно Вас среди них. Смешно – у некоторых из них нет зубов, кто-то грызёт мою пятку голыми дёснами… надеюсь, если Вы не среди мертвецов, то прочтёте, что последнее, что я видел – Вашу публикацию в «Знамени». Ваш Ми

ту би континуед
Tags: зомби, мертвецы
Subscribe

  • последний рассказ из зомби-цикла "Хрень"

    Салют Много миллионов лет назад, ещё до динозавров, здесь было море. Потом оно высохло, осталась соль. Соль постепенно занесло всякой грязью, на…

  • Новенький

    Последний несчастный случай на производстве случился больше года назад – техник решил справить большую нужду, опустил задний клапан комбеза, и…

  • Очередь

    Очередь нужно было занимать с утра, но Даша опять проспала. Казалось бы, с голода какой сон? Всю ночь в желудке урчит, нос реагирует на любой запах,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments