?

Log in

No account? Create an account

[sticky post] PayPal

Знаю, что всё равно никто не, кроме пары-тройки близких друзей, но всё же: вдруг кто-то из читателей захочет мне приятно сделать? Публикую свой pay pal: sikaraska@gmail.com

Дерзкий виш-лист

Созрел я до виш-листа. Он у меня простой, как три рубля – хочу свою кузницу.
Место под неё имеется, а вот средств – нема. И нужно тех средств 400 тысяч рублей. Именно рублей, ибо счёт у меня рублёвый. Можно, в принципе, и денежными переводами присылать, типа Контакта или Western Union, или сбербанковским Блицем. Контакты ниже.
Для начала – зачем такая сумма. Пневматический молот стоит по нынешним временам недёшево, но интересующую меня модель с массой падающих частей 160 кг (б/у) можно купить за 150 тыс. рублей (новый – 450 тыс. рублей, что точно нереально), плюс перевозка, плюс установка – думаю, ещё столько же будет. И 100 тыс. на постройку и оборудование кузницы (рабочее название – «Иди накуй!») – сверлильный станок, наковальню, наждачный станок. Клещи, ручники и пр. инструмент откую уже сам.
День рождения у меня 19 января. Если к этому времени наберётся требуемая сумма, то сначала сделаю фундамент под кузницу и молот, потом завезу молот и возведу стены, и не позднее следующего сентября начну работать.
Ковать предполагаю самые необходимые в хозяйстве вещи – молотки, скобы, пики для отбойных молотков, воротки, торцевые ключи, ножи (не дамаск!), топоры. Может, ограды или решётки на окна, если покатит. Хочу научиться подковывать лошадей. Кто будет приезжать в гости – разрешу ковать, сколько влезет.
Вот такая у меня мечта. Ах, да, куда деньги слать.

Банковские реквизиты:
ОАО АКБ «Урал ФД» г. Пермь
ИНН банка 5902300072
БИК банка 045773790
к/с банка 30101810800000000790 в ГРКЦ ГУ Банка России по Пермскому краю
л/счет клиента 40817810800007335740

или переводами Блиц, Контакт, Western Union (с этим – в личку), Qiwi-кошелёк - по номеру моего телефона - +79194954755.
Всегда ваш я.

Апдейт. Братцы, чтобы непоняток не было: я не собираюсь открывать ЧП и гнать ограды погонными метрами. Кузня нужна лично мне, как игрушка, как хобби, как место для медитации, наконец, как мастерская, где я смогу воплощать некоторые свои идеи.
Иногда лучше сказать: "Я не знаю", чем пытаться что-то донести до дурака.

без сиропа

 

Вообще я даже в долг просить дико стесняюсь, а уж милостыню - и подавно, но вдруг нашёл предлог и отговорку.

Мы тут вляпались в чудовищную авантюру: начали строить дом. а так как денег на это у нас нет, продали квартиру. Первый сокрушительный удар бюджету нанесла скважина: оказалась глубже предполагаемой глубины в два раза, и за неё пришлось выкладывать 115 тыр, из которых у нас было только 104. Большую часть денег застройщику я отдаю завтра отдам, и деньгам ёк. В животе пусто и холодно, будто прыгнул без парашюта или вышел один на один с медведем без рогатины. Вот я и решил попросить: может, кинете, кто сколько может, в счёт подарка на день рождения, который у меня в январе. 

Счёт в paypal - sikaraska@gmail.com, 

яндекс - 410013298070639,

сбербанк,привязанный к телефону: +79026326909, Светлана Владимировна А. , только с пометкой "для Лукьянова".

Кто готов - отмечайтесь в комментах.

Когда дом будет готов, вы всегда сможете жить у нас сколько захотите.

Паваротти

Сначала мужики думали, что бабы потеряли слух. А заодно и вкус. В былые сезоны вернёшься с гастролей, осядешь в глуши нечерноземной, так, чтобы ни души вокруг, чтобы репертуар новый отработать, а уже через-день два тебе какая-никакая красотка уже знаки внимания оказывает. Главное только поблизости друг от друга не селиться, иначе ты их слышишь, они тебя, творческие разногласия, пьянки-гулянки.
По молодости у всех так. Только с возрастом начинаешь ценить искусство в себе, понимаешь, что весь этот обмен опытом, оргии, ночные концерты тебе никуда не упёрлись. Какая-нибудь серенькая самочка всё равно найдётся, а много ли артисту надо? Ну, конечно, бывает, что и дети появляются, но куда ж без этого, это, как говорится, издержки. Все они так появились на свет, все они – потомки корифеев. И о них дети тоже будут говорить, как о корифеях. Главное – искусство.
Но вот уже третий сезон подряд никто ими не восхищался. Если в первый год одинокое лето в российской глухомани казалось какой-то забавной экзотикой, то второй год холостяцкой (в самом неприглядном смысле этого слова) жизни вывел из себя всех, мужики даже встретились, чтобы о бабах перетереть, но некстати вспомнились прошлые обиды, закулисные интриги, любовные треугольники… Короче, херово всё закончилось, пух и перья в разные стороны, в загранке в итоге все имели бледный вид. И только в третий раз сумели преодолеть все разногласия почти без скандала. Спермотоксикоз – такое дело… деликатнее надо.
Кто-то сначала предположил, что где-то рядом молодые засели. А что, каждому в молодые годы доводилось окучивать чужих поклонниц. Скажешь как бы между прочим: ты про Карузо сейчас? Знаю ли я Карузо? Да это мой батя! Хочешь, познакомлю? Велись, конечно, не все, но как правило хотя бы одна дура покупалась. Главное напеть ей что-нибудь из репертуара. Однако версия не подтверждалась фактами. У молодёжи нынче фестивали, они рубятся сейчас, кто кого переорёт, ближе к большим городам, там всегда есть, кому присесть на уши. В округе же ни одного значимого культурного события.
Потом решили, что фанаткам стало западло летать в такие ебеня. Прагматизм самок в последнее время определялся не только требованием признания отцовства и участия в жизни детей. Многим хотелось ещё и мягкого уютного гнёздышка. Хорошо ещё, что ни одной пока не приходило в голову начать собственную певческую карьеру. Очевидно, тоже из прагматических соображений. Это многое объясняло. И хотя в этом свете мужики и выглядели, как вышедшие в тираж неудачники, было не так уж и обидно. Да, бабы обленились, романтики им не надо. Но зато и они вроде как не обычные престарелые бабники, использующие мастерство для банального съёма, а истинные служители Аполлона, избравшие стезю вынужденной аскезы.
На этом бы разговор и закончился, если бы не появился взмыленный Лемешев. Мужики сначала думали, что он вообще не появится: слишком много о себе думает. Но он, оказывается, встретил здесь бывшую.
- Бывшую? – переспросил Каррерас.
- Угу, - ответил Лемешев, усаживаясь на почётное место. – Промчалась мимо, даже не поздоровалась.
- Это которая с таким вот задом? – спросил Доминго.
- Да какая разница?! - Каррерас раздражённо вскочил с места, но тут же сел обратно. – Они здесь.
- Кто? Бабы? Где?
Доминго завертел головой в разные стороны. Мужики закатили глаза: как такой голос сочетается с такими птичьими мозгами?
- Почему ты решил, что их много? Лемешев только свою бывшую видел, - сказал Ланца.
- Ты видел, чтобы бабы по одной шастали? Где одна – там и другая, а где другая – там и все остальные.
- Это какой-то сексизм, - скромно заметил Магомаев.
На него посмотрели, как на дурака.
- Так ты что, даже рта открыть не успел? – не унимался Доминго. – Раньше, бывало, только «ля» возьмёшь – все твои были, а тут даже бывшую склеить не смог.
Лемешев набычился и собрался уже лезть в драку, как Каррерас что-то сообразил и закрыл собой Доминго:
- Погоди, не кипятись. Помнишь, где её видел?
- У излучины ручья, - поостыв, вспомнил Лемешев.
- Показывай.
Минут через двадцать они былина месте. Каррерас и Ланца внимательно осмотрели окрестности.
- Что-то знакомая местность, - заметил Магомаев.
- Точно. Вон, иву эту помню, - подхватил Шаляпин.
Мужики стали находить всё новые и новые знакомые приметы. Все они здесь бывали, но никто не мог вспомнить, что здесь делали. Место для гнездовья самое отличное, но никто здесь почему-то никогда не селился.
- Вы что, совсем мозги пропели? – послышался чей-то голос.
Мужики оглянулись. На ветке бузины сидел воробей, из местных. Не то Колян его звали, не то Руслан. Местные как-то без фамилий обходились, всё в основном по именам, прозвищам да роду занятий.
- Что вы сказали, милейший? – обратился к нему Шаляпин.
- Я говорю, совсем вы, что ли, мозги пропели? – повторил воробей. – Здесь Паваротти жил, великий певец.
- Твою мать, точно! – воскликнул Шаляпин. – Я же у него с младых лет на подпевках был!
- Будто ты один, - фыркнул Магомаев.
- Милейший, а гнездо мэтра ещё здесь? – Шаляпин сел на соседнюю с воробьём ветку.
- А с какой целью интересуетесь?
- Эй-эй, не говори ему! – наперебой закричали мужики. – Он его занять хочет!
Шаляпин возмущённо фыркнул. Воробей рассмеялся.
Магомаев хотел спросить, не видел ли абориген самок, но в это время в зарослях крапивы раздались возмущённые вопли Каррераса и Ланцы, и ещё два голоса, один из которых узнал Лемешев – это была его бывшая. Про воробья все сразу забыли, повспархивали с мест и полетели на шум. Не то Колян, не то Руслан посмотрел соловьям вслед, хмыкнул, и тоже полетел по своим делам.
Эпицентр скандала располагался как раз в гнезде Паваротти. Мэтр погиб четыре года назад – попался пустельге. Собственно, он здесь и обосновался первым, и уже потом вокруг него расселились остальные. Именно ради Паваротти сюда все и летели, и мужики признавали, что он лучший. И уж если по совести, то первое, что должно было прийти в голову – почему баб не стало? – это смерть суперзвезды. Тогда все по нему убивались, даже местные. Ходили слухи, что пустельгу ту свои же прикнокали потом.
В гнезде сидела бывшая Лемешева и какой-то невзрачный хмырь из местных, тоже воробей, но какой-то тщедушный и облезлый, будто птичий грипп перенёс.
- Кто вас сюда звал? – орала бывшая Лемешева. – Валите, откуда прилетели.
- Лярва, - возмущался Ланца.
- Да блядь она распоследняя, - вторил Каррерас.
- Чего вам? Чего? – заикался воробей, не зная, куда деваться. Бывшая Лемешева отважно защищала его, сердито щёлкая клювом у самых глаз Каррераса и Ланцы.
- Это то, что я подумал? – спросил у Магомаева Доминго.
- А что ты подумал?
- Бывшая Лемешева трахалась с воробьём?
- Э…
- Ты трахалась с этим? – полным ужаса голосом спросил Лемешев бывшую.
- Сам ты этот! – огрызнулась бывшая Лемешева. – А он – Паваротти.
- Чего? – невольно хором спросили мужики, не скрывая, впрочем, презрительной интонации.
- Того! Он поёт лучше, чем вы все, вместе взятые.
- Дура, что ты можешь знать о пении? Ты Шаляпина от Доминго никогда отличить не могла, - сказал Лемешев.
- Да потому что они поют на один голос!
Бывшая Лемешева дерзила так убеждённо и яростно, что мужики невольно отступили.
- У нас очередь к нему, - продолжала она. – Пошли отсюда, день скоро заканчивается, я хочу от него птенцов!
- Дура, соловьи с воробьями не скрещиваются!
- Сам ты идиот, будто я без тебя этого не знала! Но попробовать-то я должна!
- Погодите, - сказал Шаляпин. – Ну не может быть, чтобы он пел, как Паваротти. Никто не мог петь, как Паваротти, только сам Паваротти.
- Воробьи вообще петь не умеют, - скромно, но с достоинством добавил Лемешев. – Понимаю ещё – канарейка. Ну, жаворонок. Зяблики тоже. Да что там – даже синицы. Скворцы – те известные мошенники. Но воробей…
Зачуханный воробей сел поудобнее, откашлялся – и запел.
Оказалось, этот мелкий засранец знал весь репертуар покойного, до последней ноты. Закрой глаза – и не отличишь. Мужикам хотелось заткнуть самозванца, но эти песни… без единой ошибки…
Когда он закончил, все рыдали. Три сезона этот выскочка пользовал их самок. За три коротких лета он дважды не трахался ни с одной соловьихой, каждый день новая, в то время как реальные мастера своего дела сидели голодом. При этом физиономия самозванца во время пения была самая постная, он тупо повторял то, что когда-то услышал. Пусть идеально, пусть без ошибок, но повторял.
- Это кощунство, - сказал Каррерас. – Его убить мало.
- Почему? – спросили Магомаев и Доминго.
- А вы не понимаете? Он не понимает, о чём поёт. Если бы Паваротти здесь матерился, или козлом блеял – этот дубина повторял бы то же самое. Даже Басков, и тот лучше – он хотя бы в контексте.
- А я будто снова его услышал, - мечтательно сказал Шаляпин. – Эй ты, милейший! Звать-то тебя как?
- Паваротти, - ответил воробей.
- Чего?! – возмутились мужики.
- Да отцепитесь вы от него, - вмешалась синица, пившая рядом из ручья. – Не видите, он с придурью? Его все так зовут. Даже Паваротти его так звал.
Мужики не поверили. Тогда синица рассказала, что в гнездо Паваротти шесть лет назад подкинули воробьиное яйцо. Мэтр сам принимал участие в выкармливании птенцов, и к подкидышу испытывал неподдельные отеческие чувства, хотя у соловьёв это и не в правилах. Когда же все улетели на гастроли, подкидыш остался. Воробьи его к себе не приняли, так что он зимовал в родном гнезде, едва не окочурился. А чтобы не загнуться, чирикал папашин репертуар. На следующий год Паваротти снова прилетел, а тут – взрослый отпрыск. Ну, он его прогонять не стал: чего, большой уже, пить-есть не просит. Паваротти распевается, а этот ему в рот смотрит, и повторять пытается. Мэтр сначала смеялся, а когда снова женился, отпрыск его подруге помог гнездо починить, а когда птенцы появились – выкармливать помогал. И так каждый год. Местные подкидыша в шутку Паваротти называть стали, батя услышал – и тоже начал. В последний год он даже пытался отпрыска новым коленцам обучать, засвистал не ко времени, тут мэтра пустельга и прихватила. Подкидыш опять перезимовал, а весной, когда к батиному гнезду уже никто не прилетел, заголосил сам. Тут-то его и услышала одна преданная фанатка. Она и растрепала, что Паваротти жив.
Когда история подошла к концу, мужики посмотрели на гнездо. Бывшей Лемешева и самозванца след простыл. Помявшись немного, они вернулись к себе.
Недели две каждый переживал драму сам по себе. Первым не выдержал одиночества Магомаев. Он прилетел к Каррерасу и сказал:
- Хер с ним, с Паваротти. Я трахаться хочу. Надо что-то делать.
Собрали остальных. И хотя все были согласны, что самозванца убить мало, но всем так же хотелось хоть ещё раз услышать, как поёт Паваротти. Наплевав на ревность, они вновь прилетели к гнезду мэтра.
- Эй, ты, Паваротти! – крикнул Каррерас. – Ты один?
- Пока нет. Всё, теперь один, - последовал ответ.
- Спой ещё.
Паваротти запел. На втором куплете его подхватил Шаляпин. Потом вступил Магомаев. Через минуту они пели уже хором. Ланца потом рассказывал, что так, как они заливались в этот вечер, уже давно никто не заливался. Едва песня заканчивалась, они тут же начинали новую, и когда смолкла последняя трель последней песни, самки плотной стеной окружили мужиков, и в ту ночь каждому досталось немного от наследия великого Паваротти.
Вы читали Джеральда Александера? Не сомневаюсь, что вы до недавнего времени даже не слышали его имени. Никто не слышал. То есть я вижу, что, кроме меня, это имя теперь знакомо ещё трём гикам от истории великой американской литературы, но они опираются лишь на те редкие упоминания в бухгалтерских книгах «Макмиллан Паблишинг», или в изредка всплывающую переписку литературных агентов тех времён, когда старина Джерри едва не оставил без нобелевской премии Сельму Лагерлёф. Якобы в этих письмах говорится, что роман Александера настолько хорош, что затмевает разом Эдгара Аллана По, Уитмена, Твена, Бичер-Стоу, Ирвинга и Готорна со всеми их книгами. А заодно Диккенса, сестёр Бронте, Уайльда et cetera. Но этого романа никто из вас и в глаза не видел. Только по сохранившимся бумагам и известно, что наследникам Джеральда Александера причитался за вышедшую посмертно книгу невероятно большой гонорар.
Что ж, вы правы: единственный из ныне живущих, кто знал этого действительно великого писателя при жизни – я. И я не только был с ним близко знаком. Я держал в руках и читал несколько рукописных редакций его шедевра.
И вот теперь вы, молодые люди, явились по мою душу, чтобы выяснить правду. Окей, я всё расскажу. Это история великого предательства и ещё более великого триумфа. Устраивайтесь на диване, я постараюсь быть кратким.
Джеральд Лоуренс Александер родился 15 декабря 1860 года в семье жестянщика. В десять лет потерял родителей, и до четырнадцати жил на попечении сестры Эммы, которая так и не вышла замуж по причине абсолютной своей непривлекательности: в младенчестве она по недогляду отца упала с лестницы, вследствие чего потеряла правый глаз, навсегда приобрела кривую осанку, да ещё и огромный горб в придачу. Это она пристрастила младшего брата к чтению, резонно рассчитывая на то, что читающий ребёнок меньше шляется где попало. Джеральд и вправду не создавал сестре проблем. До двенадцати лет он ходил в школу, где весьма прилично учился, потом бросил учёбу, чтобы помогать сестре на работе: она унаследовала от отца мастерскую и пыталась держать её на плаву. Два года брат и сестра Александеры выживали, как могли, потом Эмма устала от беспросветной жизни, выпила эссенции и умерла в жутких мучениях. Малыш Джерри остался один.
Следующие шестнадцать лет жизни он странствует по стране, перебиваясь случайными заработками. Имея сметливый ум, Джеральд осваивает невероятное количество профессий. Он работает забойщиком скота в Техасе, помощником машиниста в Нью-Джерси, клерком в Колорадо и аптекарем в Северной Каролине, метранпажем в Массачусетсе и жонглёром в Коннектикуте, маршалом в Джорджии и коммивояжёром в Луизиане. Наконец, в тридцать лет он устраивается наборщиком в типографию, где проработает почти всю оставшуюся жизнь.
В это же время он женится на Бетани Стоун. Бетани работает в бакалейной лавке, расположенной напротив типографии, молодые большую часть времени проводят вместе, оба любят читать, и вообще живут душа в душу, и лишь одно обстоятельство омрачает их жизнь: они никак не могут завести ребёнка. После десяти лет отчаянных попыток, походов по врачам и знахарям, супруги Александер решают усыновить мальчика из приюта Святого Варфоломея в Юте, откуда родом Бетани. Мальчика зовут Робертом, он уже большой самостоятельный мальчик, что вполне устраивает приёмных родителей: никаких нянь, никакой смены привычного уклада жизни, мальчик переболел всеми детскими хворями, тоже предпочитает чтение другим детским забавам, и очень легко переходит с «мистера» и «миссис» на «ма» и «па». Следующие пять лет Александеры живут абсолютно счастливо.
Впервые Джеральд пытается заняться сочинительством ещё в период странствий. Он пишет стихи и рассказы, отправляет их в разные издания, но ему всюду отвечают отказом. Рукописи и вправду слабы в литературном плане, бедные и образно, и стилистически. Но Александер не сдаётся и продолжает писать. Первым читателем и критиком Джеральда становится Бетани, потом к ней присоединяется и Роберт. Эволюционирует Джеральд крайне медленно, почти незаметно. Он никак не может найти ни свою тему, ни свой стиль, все его работы выглядят, как ученические этюды, и не годятся ни для журналов, ни для газет. При этом вкус Александера тонкий, он ценит поэзию, прекрасно разбирается в европейской литературе, читает на французском, немецком, и даже пробует изучать русский. Но сочинительство ему никак не поддаётся. От чёрной меланхолии его спасает лишь семья и работа. Любовь, царившая в доме Александеров, уважение коллег, поддерживали Джеральда. Он философски относился к неудачам, общался с настоящими писателями и критиками, и полагал, что его время ещё не пришло. Он уже не юн, но всё ещё полон сил и надежд покорить литературный олимп. Те мелкие уколы самолюбию, что Джеральд получает с каждым новым отказом, заживают быстро и без шрамов.
Вдруг всё летит в тартарары. Незадолго до пятнадцатилетия Роберта Бетани внезапно сообщает супругу, что забеременела. На следующий день Джеральд бросает семью и работу, снимает с банковского счёта все семейные накопления и исчезает на целый год, не оставляя семье ни цента на существование. Бетани теряет интерес к жизни, и вплоть до внезапного возвращения Джеральда её тянет на себе Роберт. Он работает чистильщиком обуви, ночным мойщиком посуды и санитаром, чтобы поддерживать мать и оплачивать услуги частного сыщика, которого нанял для розысков отца.Бетани кое-как вынашивает долгожданного ребёнка, но роды проходят тяжело, дочь Александеров умирает через три дня после рождения.
Спустя три месяца после этого возвращается Джеральд. Правда, облегчения от этого не испытывает никто: заниматься семьёй Александер не намерен, поскольку занят написанием романа. Вернулся он лишь потому, что у него закончились деньги, и, чтобы продолжить работу, он решил продать дом. Из денег, вырученных от продажи, жене и сыну ничего не перепадает. Не выдержав такого удара, Бетани умирает. Роберт после нескольких неудачных попыток отсудить хотя бы часть суммы, несколько раз стреляет в вероломного отца из револьвера. Ни одна пуля не достигает цели, Роберт попадает в тюрьму, а когда освобождается, мстить уже некому – Джеральда находят мёртвым в постели гостиничного номера перед рождеством 1908 года.
На этом бы история и окончилась, если бы не три сафьяновых чемодана, плотно забитых блокнотами, записками и машинописными листами. Это был роман, который Джеральд Лоуренс Александер всё-таки закончил, и черновики к этому роману. Именно эти чемоданы ожидают Роберта у ворот тюрьмы. К чемоданам прилагается литературный агент покойного Джеральда Александера, Джек Пампкин. Джек сообщает, что безвременно усопший мистер Александер не оставил завещания, и потому единственным наследником рукописи является его приёмный сын Роберт. И да, мистер Александер… Мистер Стоун, поправляет его Роберт. Как будет угодно, мистер Стоун. Так вот, издательство «Макмиллан Паблишинг» заинтересовано выкупить авторские права на книгу безвременно ушедшего Джерри. И я вам советую не продешевить! Контракт уже составлен и ждёт подписи.
Роберт внимательно слушает болтовню агента, взвешивает все «за» и «против», и говорит, что готов встретиться с представителями издательства хоть сейчас. Пампкин убегает в неизвестном направлении, оставляя Роберту двести девять долларов тридцать пять центов (эту сумму обнаружили в столе и карманах Джеральда) и умоляя дождаться его в ближайшем отеле на углу. Роберт вместе с чемоданами снимает комнату, принимает душ, бреется, и в ожидании Пампкина начинает читать рукопись отца.
История в романе простая: герой подозревает жену в неискренности. Мелкие детали, взгляды, жесты всё больше убеждают его в своей правоте. Все пятьсот страниц герой выясняет правду, и в конце концов узнаёт, что его жена, притворяясь бесплодной, убедила его усыновить ребёнка, которого сама когда-то родила вне брака и отдала в приют.
Пампкин появляется поздно вечером. Он привозит с собой вечерний костюм. О, гляжу, вы прочитали. Правда, отличная вещь? Знающие люди полагают, что произведение можно смело рекомендовать нобелевскому комитету. Не Бордена же Боудена выдвигать, согласитесь, ха-ха! Вот ваш костюм, завтра нас ждут в издательстве. Не опоздайте, такой шанс бывает раз в жизни.
На следующее утро Роберт с точностью до минуты входит в кабинет ведущего редактора. В кабинете его уже ожидают: ведущий редактор Сэмюэль Нортон, литературный агент Джек Пампкин, юрист компании Нейл Боровитц и секретарь-референт редактора, к которому все обращаются Бобби. В кабинете пахнет кофе, немного виски, дорогими сигарами и огромными барышами. Роберт читает контракт. Пятизначная сумма авансом, без десяти тысяч шестизначный тираж, и шестизначная сумма за отказ от авторских прав в пользу издательства. У дверей стоит тележка, в тележке серебряное ведёрко, в ведёрке, прикрытая белым полотенцем, потеет бутылка шампанского.
Роберт отказывается подписывать контракт и требует вернуть все экземпляры рукописи, имеющиеся в распоряжении редакции. Все присутствующие будированы. Пампкин пытается свести всё к шутке, начинается беготня, крики, угрозы и уговоры, у Пампкина истерика, юрист брезгливо морщит губы, редактор не скрывает досады, секретарь вывозит тележку из кабинета. Роберт неумолим. Ему приносят несколько папок, с которыми он навсегда покидает издательство.
Вернувшись в номер, Роберт кое-как распихивает вырванную из лап издателя рукопись по чемоданам, вызывает такси и едет к Бруклинскому мосту. Под мостом он сжигает в железной бочке содержимое чемоданов, а потом и их тоже.
Это почти всё.
Потом я долго работал, чтобы оплачивать всё того же частного сыщика. Он отыскал и выкрал для меня все упоминания о существовании Джеральда Лоуренса Александера в этом мире. Метрики, счета, больничные карты, свидетельства, справки и тому подобное. К началу войны в Европе я, кажется, избавился от всех следов, которые мой приёмный отец когда-либо оставлял. Более того: я лично убил каждого, кто участвовал в той злополучной встрече в издательстве, а заодно и частного сыщика, который на меня работал. Единственное, о чём я не подумал – это неподписанный контракт в «Макмиллан Паблишинг» и переписка Пампкина с редакцией и коллегами. Нельзя всего учесть, правда?
Вы и вправду привезли эти письма? И даже контракт? Невероятно. Что? Правда ли, что роман был так хорош? Я больше пятидесяти лет в профессуре, и скажу вам, что более горькой и красивой прозы я за всю свою жизнь не читал. Старина Джерри не был талантом, он был чёртовым гением. Куда там Фитцджеральду, Драйзеру, Селинджеру, Бредбери и Воннегуту. Но вот что я вам скажу: книги ничего не меняют. Сила слов переоценена. Как бы там ни было, человечество пережёвывает и переваривает всё, и ничего ему не впрок. И я никогда не жалел о содеянном. Теперь, молодые люди, руки вверх. Нет-нет, я вас не убью, если вы не будете мне мешать. Вы же понимаете: я должен уничтожить все следы существования Джеральда Лоуренса Александера. Смотрите, как хорошо горит! Так, а теперь пепел нужно измельчить, а то я видел по телевизору, на что способны современные криминалисты. И вот ещё что, насчёт того, что я вас не убью. Ну, вы же понимаете, что я вас обманул.

Клара и Роза

 

Две феминистки, негр, лесбиянка,

гей, транссексуал, чувиха с ДЦП,

группа правозащитников, блогер либерального толка,

девочка из флэшмоба янебоюсьсказать,

ещё трое жалких подкаблучников

и покалеченный ментами отец семейства,

а так же несколько неусыновлённых в заграницу детей

однажды поймали белого цисгендерного мужчину.

Уж не знаю, где они его подкараулили: может, у подъезда,

или у станка ЧПУ, или у штурвала комбайна в страду,

или во время корриды, или когда он мочил террористов,

или когда поздравлял женщин с восьмым марта,

или когда он спасал тонущего, или ещё в какой

неподходящей обстановке,

когда белый цисгендерный мужчина не мог дать им отпор...

короче, поймали они его, привели на заброшенный завод

где-то в Детройте, или в Берлине, или в Киеве,

и с особым цинизмом совершили следующие действия:

сперва раздели его догола и депилировали,

отбелили анус, 

выебли в отбеленный анус,

пребольно пнули несколько раз по яйцам,

прищемили соски деревянными прищепками для белья,

выбили зубы доминошным камнем (пустышкой),

выебли в рот,

намазали губы помадой, подвели ресницы,

нанесли на лицо тональный крем, тени для глаз,

припудрили носик,

снова выебли, на этот раз - куда придётся,

снова несколько раз пнули по яйцам,

после чего напялили на него стринги,

потом напялили на него сетчатые колготки, потом напялили на него миниюбку,

блядский топик,

туфли на высокой платформе,

проткнули уши, вставили туда серьги,

снова выебли куда придётся,

отняли зарплату,

забрали детей,

отдали на поругание жену,

сожгли родную хату,

Read more...Collapse )

***

для проекта "кавер-версия" челябинского фестиваля InВерсия/Дебаркадер.
Н.Заболоцкий. Некрасивая девочка.

Мне было десять лет, из моих родных никто ещё не умирал.
30 апреля 1986 года (может чуть раньше, но точно не после)
случилось чудо, и родители подарили мне взрослик,
как называли в нашем детстве велосипед «Урал».

В тот день Татьяна Александровна, наша классная,
проводила среди нас, настоящих уже пионеров, политинформацию
об аварии на Чернобыльской атомной электростанции,
как в панике покидают Советский Союз иностранцы, боясь радиации,
ну, и всякое разное.

Всю дорогу домой – метров триста - я думал про Чернобыльскую АЭС,
без тревоги, уверенно, что не сегодня-завтра там всё починят,
как сообщают печатные органы ЦК КПСС,
так что для паники и беспокойства нет причины.

У подъезда я встретил маму. Даже не встретил, а застал врасплох.
А с нею… да, он был разобран и упакован, но это был велик,
не самых больших, но и вовсе не малых денег,
и лучшего в жизни подарка я и представить не мог.

До этого времени я бегал за одноклассниками и просил покататься.
Иногда это были «Школьники», но чаще - полувзрослики-«уральцы»,
у тех, чьи родители жили побогаче, были «Салюты» и «Камы».
На взрослике при моём тогдашнем росте я мог ездить только под рамой.

Можно ли думать, скатываясь с горы под дребезжанье звонка и ключей,
о крушении «Челленджера», ядерной угрозе, Чернобыле,
о голодающем докторе Хайдере, об осеннем отлёте грачей,
о дождях, об облетающем тополе?

О маме, которой не станет всего через восемь лет?
О некрасивой девочке, что бежит за тобою следом?
Разве можно об этом думать, когда у тебя есть велосипед?
Пока не лёг снег, в его спицах трепещется птицей лето.
Салют

Много миллионов лет назад, ещё до динозавров, здесь было море. Потом оно высохло, осталась соль. Соль постепенно занесло всякой грязью, на грязи выросли леса, потом здесь поселились люди, и стали эту соль добывать. Прямо под городом, в котором жили. Чтобы город не провалился, выработанные шахты нужно было забивать рапой – настолько концентрированным раствором, что соль в нём даже не растворяется. Это называется гидрозакладка. Можно, конечно, и насухую, но тогда грунтовые воды просочатся и вымоют закладку, и почва над шахтами начнёт проседать.
Так и случилось, когда хрень началась. Все, кто был жив, разбежались, шахты вообще не забивали, и в земле образовалась огромная дырка. Глубокая-преглубокая, как та жопа, в которую провалился мир.
Я сбрасывал туда бульдозер и подъёмный кран, и даже целый железнодорожный состав. Дыра проглотила всё и даже не икнула. На эти эксперименты у меня ушло года три: пока я научился управлять всеми этими штуками, пока освободил пути, пока собирал состав… а ведь нужно было как-то выживать: отбиваться от самоходов, отбиваться от живых. Но я выжил, как видите.
Однако эти эксперименты были самой простой частью плана. Куда как сложнее оказалось собирать самоходов.
Доверять живым, особенно после того, как они начали активно использовать самоходов, я не мог. Я сам видел, как мертвякам скармливали мужчин, женщин, детей. Видел, как самоходов к станкам и генераторам приковывали, видел, что живые перелезли в комбинезоны, чтобы быть похожими на самоходов. Всем стало нормально. Те, кому я пытался сказать, что это дичь и ужас, пытались скормить меня. Но я слишком привык выживать, чтобы позволить им это.
Всё пришлось делать самому: придумывать схему путей передвижения, рассчитывать среднюю скорость самоходов, частоту и места расположения зарядов, их огневую мощь. На один только поиск необходимых материалов ушло лет пять, чуть меньше – на минирование.
За это время павшие во время хрени города вновь восстали из пепла и возвели вокруг себя неприступные для мертвецов стены. Вокруг этих стен заработали целые предприятия самоходов, мёртвоходящие стали возобновляемым экономическим ресурсом. несколько раз меня едва не сожрали самоходы. Несколько раз меня едва не поймал патруль. Несколько раз мне хотелось всё бросить и вернуться к живым.
Но я справился.
Самоходы чувствуют тепло и колебания воздуха. Я приготовил им и того, и другого в достаточном количестве. Прекрасным летним вечером, когда всё было готово, я посмотрел с края дыры на её далёкое дно, выдохнул и нажал на кнопку дистанционного управления.
Я не мог этого видеть, но точно знал, что одновременно в разных уголках страны пиликнули мобильные телефоны, активировав тем самым пиротехнические заряды. Я не мог этого почувствовать, но мне показалось, что земля дрогнула, и воздух задрожал от залпов, и небо озарилось разноцветными вспышками. Мне оставалось только ждать.
Время тянулось неделя за неделей, и на исходе сорокового дня до меня впервые донеслось эхо салюта. Сначала звук был каким-то нерешительным, то появлялся, то пропадал, и от ожидания у меня ныли зубы. Но с каждым часом он становился всё увереннее, и вскоре превратился в непрекращающийся грохот. К вечеру горизонт полыхал разноцветными огнями, и земля дрожала совершенно неиллюзорно. У меня получилось.
Пункт наблюдения я оборудовал за пределами шахт, и уж точно не на краю дыры. Единственный въезд в город с юга, трасса регионально значения, вдоль которой радостно взрывались праздничные фейерверки, чтобы самоходы не разбредались. Моё убежище располагалось в сотне метров от дорожного полотна, на возвышенности.
Их было много, наверное, тысяч десять. Они растянулись по всей трассе, от запаха разложения невозможно было дышать. Я надел маску и открыл баллон с кислородом, но смрад был слишком силён. Я бросил всё и побежал прочь.
Когда снова стало можно дышать, я остановился. С одной стороны, план работал как часы. С другой я никак не мог пропустить финальной части, ради которой всё и затевал. Увидеть их конец. Увидеть, как они, наконец-то, найдут покой в земле. Пусть это и рискованно.
Через буераки, кусты, заросшие борщевиком пустыри я бросился к дыре. Она достаточно широка, чтобы смрад не достигал противоположного края. Я только посмотрю, как первые из них падают в провал, и уйду. Я это заслужил.
У меня снова получилось. Самоходы едва успели появиться, когда я, тяжело дыша, поджидал их на другом краю провала. Здесь было особенно красиво: напоследок я оставил самые яркие и громкие заряды. Они набухали и лопались над самым центром ямы.
Бинокль у меня был только театральный, но и его хватало, чтобы всё увидеть. На краю провала первые ряды самоходов на долю секунды задержались, будто раздумывая, но на самом деле это были стальные ограждения, установленные мной: я боялся оползания краёв и поставил их в качестве сигнализации. Задние самоходы подпёрли передних, и они полетели на дно вместе с ограждениями.
Глубоко внизу маслянисто блестела чёрная вода. Мертвяки падали туда, яркие вспышки фейерверков хорошо освещали то, что там происходило. Сначала они исчезали в луже, потом воды становилось всё меньше, а тел на поверхности всё больше. Потом вода исчезла.
Огромная бездонная яма теперь обрела дно, оно шевелилось и пульсировало. И постепенно поднималось. Самоходы бесконечным потоком вливались в дыру, и она заполнялась. Сначала на пятую часть. Потом на четверть. Потом на треть.
Когда до краёв осталось метра три, я впервые испугался. Поток всё не прекращался, конца и края идущим не было видно, а могила уже наполнилась до отказа. Два метра. Один.
После очередного залпа почва загудела. Я понял, что если не дам тягу, то окажусь с мертвецами заодно, и бросился прочь. Земля несколько раз качнулась под ногами, и я едва не потерял равновесие, но продолжал бежать, не оглядываясь назад. Когда же толчки прекратились, и я остановился, край ямы оказался почти у самых моих ног.
Салют продолжался, но теперь его света не хватало, чтобы осветить дно ямы. Я мог видеть лишь то, как с другой стороны продолжали падать мертвецы. Их становилось всё меньше, но через час должны были подойти следующие.
Несколько дней подряд самоходы шли к яме. Она несколько раз переполнялась, а потом проваливалась ещё больше. Я уже не боялся, что что-нибудь пойдёт не так.
Были целые часы, когда я уходил прочь от ямы, чтобы поесть и побыть в тишине. Потом возвращался, потому что вид этих похорон завораживал. я уже не чувствовал запаха разложения, и постепенно приближался по краю ямы всё ближе и ближе к месту, где самоходы завершали свой земной путь.
И однажды подошёл совсем вплотную.
Они шли в ногу, зачарованно глядя на вспышки в небе, восхищённо ахали, толкали друг друга в бок и спрашивали: «Видал?! Обалдеть, да?!» Особенно нетерпеливые ругались и распихивали спутников локтями, протискиваясь вперёд.
И падали вслед за впередиидущими, радостно провожая взглядами быстро остывающие брызги праздничного огня.

Tags:

Во-первых, я не виноват. Это всё Роман Арбитман , который придумал первый куплет на мотив заглавной темы из "Дживза и Вустера". Во-вторых, виновата моя жена, которая придумала второй куплет. В-третьих, кое-что я у Романа и Наташи всё же подправил на свой непритязательный вкус. Ну, и в-четвёртых - остальное уже додумал сам.

Что мы знаем о слоне?
Слон не может жить в говне.
Слон - не люди,
слон не любит,
и не будет жить в говне.

Что мы знаем о говне?
Много есть его в слоне.
В бегемоте,
и койоте,
в кашалоте и во мне.

Что мы знаем обо мне?
Я катаюсь на слоне,
ведь по гОвнам,
коль не конный,
стрёмно топать при луне.

Что мы знаем о луне?
Предостаточно вполне:
вся из сыра,
а в сортирах
дыры, как у нас в стране.

Что мы знаем о стране,
где пришлось родиться мне?
Там уместно
гадить с кресла,
если едешь на слоне.

Latest Month

October 2018
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel